По окончании училища мы с моим командиром отделения, Сидом (Игорем Петровичем Сиденко), получили направление в распоряжение Командующего войсками Московского военного округа. К тому времени я уже был женат. Вскоре сочетался законным браком и Сид.
По прошествии определённого времени, согласно вечному закону природы, в комнатушках наших коммунальных «бивуаков» повеяло сыростью пелёнок и подгузников, на которых старательно писáли первые строки автобиографий наши дети: сначала мой сын, Мишутка, а годом позже дочка Петровича, Иришка. Года два спустя наши семьи стали соседствовать в «коммуналках» домов, отстоявших друг от друга на какой-нибудь десяток метров.
Покуда я и Сид бдительно несли суточные дежурства на путях сообщения округа, «прохлаждались» на полигонах, в районах погрузки-выгрузки войск, на учениях в поле, на подъездных путях воинских частей… – детишки подрастали под присмотром наших верных боевых подруг.
Но, случалось, выпадали редкие дни, когда нам не нужно было начищать сапоги, затягиваться ремнями и нахлобучивать головной убор с кокардой, безотносительно ускоряющий процесс грядущего неизбежного облысения. Такой день назывался выходным.
И у жён глаза сияли счастьем.
И у детей наступал праздник…
Далее – записным моралистам читать не рекомендуется.
В один из выходных дней мы, к той поре оба уже старлеи, посадив в прогулочные коляски изрядно подросших чад, пустились в традиционный карусельно-парковый вояж. Но, известно, что мужикам время от времени требуется разрядка. Поэтому сначала мы с Петровичем в магазине под вывеской из четырёх букв скоренько обменяли зелёный «трояк» на бутылку портвейна ёмкостью 0,75 литра. А на сдачу взяли два плавленых сырка по 12 копеек за штуку. «Городской» – назывался сырок.
Мы были молоды, здоровы, крепки и уверены в себе.
И стаканы у нас с собой были…
Подрулили к пивной точке с двухэтажными столами-стойками под открытым небом. Раздаточное окно было задрапировано фанерным листом – верная народная примета, что пива нет. И – ни души. Подкатили к столу коляски, поставили бутылку, стаканы. На нижнюю столешницу бросили целлофановый пакет с сырками, детской одёжкой и зонтами – на случай дождя. Детей ублажили прихваченными из дома пряниками. Плеснули по первому. Выпили. Закусывать не хотелось – только что из дома, завтракали. Да и было бы что закусывать – не раз случалось на морозе неразведённый спирт глушить, шёл как вода. Решили закусить «курятиной». Сид бросил на стол пачку сигарет – я пачку «Беломора».
Лились воспоминания, вился сизый дымок, под столом о чём-то своём ворковали Ирка с Мишкой.
Захорошело.
В груди зажгло…
Накатили по второму – оприходовали. Вот тут-то «пасть и разъело» – закусить! Петрович нагнулся под стол – за сырками. Нагнулся – и замер, как если бы его схватил радикулит. Стоит и как-то странно трясётся. Я забеспокоился и тоже склонился под стол…
Взглянуть со стороны, – как говорится, картина Репина «Не ждали». Два мужика стоят в позе грибника и трясутся в беззвучном хохоте. На них изумлённо взирают две лукавые, довольные детские мордахи, от носа до ушей перемазанные чем-то белым, густым. А на столешнице сиротливо валяются разодранные в клочки серебристые обёртки из-под плавленых сырков.

Это сегодня, тридцать лет спустя, тот случай вспоминается как забавный эпизод службы. А тогда…

Как-то мне, в ту пору ещё молоденькому старшему лейтенанту, ДЗКП Москва-Курская пассажирская, случилось сопровождать в Институт им. Склифосовского задержанного солдата-дезертира, клятвенно заверявшего, что он проглотил швейную иголку.

…Стрелки на часах показывали половину первого ночи, когда милицейский уазик, любезно предоставленный коллегами из линейного отдела внутренних дел на железнодорожном транспорте, резко затормозил около дверей приёмного покоя Склифа. Бойца быстро уложили на каталку и увезли на рентген. Дежурный врач пообещал сразу же после обследования сообщить результат и дальнейшее решение по участи пациента. Мы с водителем остались ждать в машине. Закурили…

Выкурили уже по четыре папиросы, а врач всё не появлялся.

Подстёгиваемый нетерпением, я направился к дверям приёмного покоя. В длинном коридоре меня со всех сторон обступила кромешная тьма. И только далеко впереди рахитично мерцал световой квадрат перпендикулярно расположенного коридора. Ориентируясь на мерцание, как на маяк, решительным и твёрдым шагом участника трёх военных парадов я двинулся в его направлении. Как законопослушный гражданин государства с правосторонним автомобильным движением я стремглав поглощал расстояние, время от времени осязая правым локтем шершавую стену Храма реанимации. Бледный неоновый квадрат ежесекундно рос и становился ярче.

Вдруг неведомая сила резко швырнула его куда-то вверх, а мои ноги оторвала от земной тверди. Длившееся всего какую-то долю мгновения упоительное ощущение невесомости сменилось недвусмысленно приземляющим пронзительным осознанием существования в природе закона гравитации. Мне показалось, что глаза выскочили из орбит и покатились, стремительно удаляясь. Впоследствии оказалось, что это были слетевшие от удара очки, поблёскивавшие в мертвенном сиянии, струившемся из соседнего коридора.

Придя в себя минуту спустя после жестокой контузии, я начал шарить руками в темноте. Нащупал очки – к счастью, они были целы. Затем, кряхтя от боли и матеря на чём свет стоит дезертира-«шпагоглотателя», – по полу, по плинтусу, по стене, медленно оформился в согбенную человеческую фигуру. Ощупал себя со всех сторон. Пригляделся. Эх, попадись мне сейчас этот предтеча Чубайса, повелевший выключить свет в коридоре, – убил бы, наверное.

Как муху!

Одним щелчком!

Начинавшийся от входной двери в традиционном стиле исполнения, примерно в середине коридор опасно менял конфигурацию. Здесь он делился пополам: левая сторона представляла собой уходящий вниз пологий пандус для каталок, а правая – в начале уклона пандуса резко обрывалась, разверзаясь перед вами пропастью метровой глубины. Вот с этого-то «утёса» я и рухнул плашмя, без страха и сомнения, как деревянный солдат Урфина Джуса.

Ударная волна, вызванная моим свободным падением, видимо, приподняла полусферу купола над главным корпусом Склифа, и скрежет строительных конструкций поторопил к выходу дежурного врача. Неимоверных усилий стоило разубедить его, шокированного моим плачевным видом, в намерении немедленно засунуть меня для обследования в томографическую установку, а то и вообще – выписать пропуск в морг, этакую скромную бирку на большой палец левой ноги. Постепенно приходя в себя, врач поведал мне, что солдата я привёз весьма своевременно; что, кроме иголки, рентген обнаружил в его желудке гвозди, шурупы, обломки бритвенного лезвия и много другого металлического хлама; что ему предстоит срочная операция.

Осознание исполненного гуманного долга пролило животворный бальзам на мои синяки и ссадины. С чувством удовлетворения вернулся я на службу. И только одна мысль не давала мне покоя – какое практическое значение для Института им. Склифосовского имел тот «архитектурный коридорный изыск»? Ужель острая нехватка пациентов?

С тех пор я прочно утвердился во мнении, что покорное законопослушание и бездумная вера в «свет в конце тоннеля» отнюдь не всегда – благо.

Мишико Ишакашвили, тридцатидевятилетний мальчик, отданный три года тому назад в ученье к шашлычнику Мизандари, в ночь под закрытие Пекинской Олимпиады не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и поварёшки, прихватив с собой запас свечей, ушли в ночной клуб, он достал из хозяйского шкапа пузырёк с чернилами (в ноутбуке давно «села» батарейка, а света в Тбилиси, вот уже 15 лет как не было), ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, начал вспоминать буквы. Вспомнив, наконец, стал писать.

Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на тёмный образ Шеварднадзе, по обе стороны которого тянулись полки с сушёными плодами ткемали, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьёй на коленях.

«Милый дедушка, Жорж Жоржич! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Днем Чёрной Неблагодарности и желаю тебе всего от господа нашего диавола Сатаниани. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался»…

…«А вчерась всю Грузию оккупировали российские войска, и мне была выволочка. Славянский солдат выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я по нечаянности и природной ограниченности нажал на кнопку открытия огня и залповой системой «Град» спалил дотла родильный дом с осетинскими ребятёнками в люльках. А потом повариха из русского лазарета велела мне почистить селёдку, а я начал с хвоста, а она взяла селёдку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Поварёшки надо мной насмехаются, посылают в Сельпомаркет за самогонкой и велят красть у русского солдата тушёнку, а солдат бьёт чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают галстук, в обед бронежилет и к вечеру тоже галстук, а чтоб чаю или щей, то славяне сами трескают»…

…«Приезжай, милый дедушка, — продолжал Мишико, — Нечистой Силой тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а галстуки кончаются, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу.

А намедни русский солдат с ероплана душеньку мою напугал, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой... А ещё кланяюсь синюшной тётке Скандализе, кривому Маккейшке и коту Билли из Орального кибинету, а аудиоплейер мой никому не отдавай. Остаюсь твой внук Мишико Ишакашвили, милый дедушка приезжай»…

Мишико свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в засаленный конверт, выменянный накануне на базаре за тюбик крема для кожи лица у заезжего, безобразно рябого, торговца свининой... Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:

На Вашингтон дедушке.

Потом почесался, подумал и прибавил: «Жоржу Жоржичу». Довольный тем, что ему не помешали писать, он повязал галстук и, не набрасывая на себя бронежилет, прямо в памперсе выбежал на улицу...

Иноземный торговец из свино-сальной лавки, которого он расспрашивал накануне, сказал ему, что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на военных кораблях с гуманитарными чипсами, ну очень загорелыми матросами и позорно неточными ракетами.

Мишико добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель.

Минул печальный день 22 июня. День памяти и скорби, над которым не властны ни суверенитеты, ни «вывихнутые» общественно-экономические отношения, ни «новое мышление». На всей территории разрушенного СССР люди вспоминали, как 65 лет назад, на рассвете 22 июня 1941 года, боевая авиация фашистской Германии нанесла массированные удары по местам дислокации советских воинских частей, аэродромам, военно-морским базам, крупным железнодорожным узлам и многим городам Советского Союза. Как после продолжительной артиллерийской подготовки в пределы нашего государства вторглись главные силы немецко-фашистской армии. Как советский народ вынужден был прервать мирный созидательный труд и вступить в смертельную схватку с сильным и коварным врагом. Как началась Великая Отечественная война…

Трудно в России найти человека, которого – пусть и через поколения – смертельным дыханием не коснулась война. Каждому известно, что неистребимое желание быть непокорённым, отстоять свободу и независимость своей Родины стали главным источником сил советского народа в Великой Отечественной войне. В долгой череде ожесточённых, кровопролитных сражений, взаимного перехвата стратегической инициативы, поражений и побед Красная Армия освободила от фашистских орд всю территорию Советского Союза, территории покорённых гитлеровскими войсками государств Европы, и в результате победного завершения ею Берлинской операции 8 мая 1945 года германским верховным командованием был подписан акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии.
С той героической поры немало воды утекло. Но душевные раны, нанесённые войной, не заживают и доныне. Чаще всего зарубцеваться им не позволяет память, – священная память о родных и близких людях, павших в жестоких боях, погибших от голода и артобстрелов в блокадном Ленинграде, угнанных в неволю, сожжённых в печах концлагерей, сгинувших бесследно под лютыми бомбёжками на перепутьях военных дорог.
Только случается, что сегодня эти раны бередят намеренно, с изощрённой жестокостью. Так, в 2005 году в издательстве «Агентство КРПА Олимп» вышла в свет книга Г.Х. Попова, известного стране как экс-мэр Москвы, под названием «Три войны Сталина». По мнению автора, безотносительно претендующему на роль истины в последней инстанции, Великую Отечественную войну следует рассматривать как бы в триедином аспекте.
Так называемая первая война, утверждает Гавриил Попов, длилась всего 6-9 дней с момента начала вторжения германской армии и закончилась разгромом социалистической системы Сталина. Тогда правомерен вопрос: каким образом, лишившись, по утверждению Попова, общественно-политической основы, страна ещё долгих четыре года громила и, в итоге, задушила фашистского зверя, использовавшего потенциал почти всей Европы?

Вторая война, снисходительно повествует доморощенный исследователь войн, – это отечественная, когда народ защищал свою страну. Что ж, и на том спасибо.

Наконец, третья война грянула, когда Сталин перешел границу Советского Союза и начал, по мнению Попова, захватывать страну за страной в Европе. По этой изуверской логике, выходит, что советским войскам следовало бы только вышвырнуть врага за пределы границ СССР и спокойно разбрестись по своим домам и избам, послав с берега Буга сочувственный прощальный привет миллионам угнанных в полон соотечественников, продолжающим изнывать и погибать в фашистском рабстве – на секретных подземных заводах, на фольварках бюргеров, в концентрационных лагерях, в каменоломнях… Этим субъективным утверждением Гавриил Попов фактически выносит безапелляционный приговор тысячам тысяч советских солдат и офицеров, павшим на полях сражений Европы: их смерть – не что иное, как кара, заслуженно понесённая захватчиками.

(Окончание следует...)