ПРО СЕЛЁДКУ, ГАУПТВАХТУ И ЛЁНЬКИНУ ЛЮБОВЬ

Одежда промокла, тело начало нестерпимо зудеть. Ну не везёт! Три недели
в море без бани – и вдруг такая «ванна»! Да и вообще, будь ты проклята, дыра,
порт Владимир!..

(Порт-Владимир, вид из космоса)

…Когда-то на этом островке основали рыболовецкий совхоз, и раньше
здесь, видимо, жизнь била ключом. На пирсе стояло много огромных чанов,
куда рыбаки сгружали выловленную селёдку. Затем, по каким-то причинам,
порт умер, и его территорию решили передать Северному флоту под военно-
морскую базу. «Повезло» нашему дивизиону малых противолодочных кора-
блей и тральщиков – командование приняло решение: силами личного
состава, в свободное от выполнения боевых задач время, обустроить причал,
а для начала – заколотить смердящие ёмкости досками.
От гражданского статуса в посёлке остались лишь кочегарка, маленький
магазинчик да три ссыльные дамы – весьма непривлекательной наружности.
В одну-то из них, продавщицу, и влюбился мой подчинённый, матрос Лёнька
Грушин, ловелас, любимец женщин и… нашего комдива. Не подумайте
чего непристойного. Призывался на флот Лёнька – из Иванова. Он лихо
играл на баяне и гитаре, здорово пел, за что и купался на родине в безбрежной
любви ткачих, а здесь, на краю земли, без него не обходилось ни одно
застолье командования и, конечно же, наши, матросские, посиделки.
Ближе к вечеру, отстояв вахту у трапа, Лёнька отпросился у меня на
три – четыре часа в посёлок – навестить возлюбленную. Звал и меня с
собой, соблазнял стопроцентной возможностью пригласить её подругу, –
дабы «культурно провести время». На мгновение я представил себя в обществе
подруги – сразу захотелось заступить на внеочередное дежурство по кораблю…
Конечно, сходить на берег без благословения командования, матросам и
старшинскому составу было запрещено. Но мы же не салаги-первогодки –
«кто не рискует, тот…». Лёнька ушёл. Быстро смеркалось. Свежий ветерок
с моря вдруг разбудил во мне страшный аппетит, а до ужина – ещё как до
«ДМБ» (на сухопутном наречии – до «дембеля»). Мозг пронзила крамольная
мысль: «А всё-таки, не воспользоваться ли Лёнькиным предложением?
За подругой мадам его уже не побежит, а вот рюмочку-другую и пожрать –
это будьте любезны!». Сказано – сделано: мои тяжёлые ботинки загрохотали
по трапу.

(Слева направо: старшина 1-ой статьи Поляков, Лёнька Грушин и неизвестный)

…Эх, узнать бы, какая сволочь не приколотила, а просто положила две
доски, и почему не включён прожектор, освещавший пирс! Возможно, гвоздей
не хватило; ну а электрик, увы, давно всем известен, и что он ответит на глупый
вопрос – тоже.
По самое мужское достоинство стоял я в вонючем, ржавом рассоле, где
мирно покоилась селёдка, сгнившая уже месяца три тому назад.
Огляделся. Наверху темнело небо. Вокруг – гладкие, осклизлые стенки
чана. Выбраться самостоятельно – невозможно. Я втянул носом воздух –
голова сразу закружилась от смрада. Хорошо, что от рождения я дышу
ртом, а не носом, – спасибо маме – вот где пригодилась эта аномалия.
В голове пульсировали мысли: «Сколько времени мне придётся просидеть
здесь, засоленным, в ночи? Помочь выбраться может только Лёнька, но
когда ещё он будет возвращаться от своей продавщицы? Чёрт, надо было
соглашаться сразу, а теперь вот стой тут в обществе разложившихся селёдочных
трупиков!».
Главное же, что угнетало, – это леденящая тревога за собственные причинные
места: не замаринуются ли они, как баклажаны, в такой концентрации тухлого раствора?
Правда, если привстать на мысочки, то крайняя плоть оказывается выше уровня
зловонной жижи. Но я же не балерина, чтобы часами танцевать на пуантах!
Да, не балерина…
Зато я – советский моряк!
А это ко многому обязывает. К смекалке, например. Я сдёрнул с плеч бушлатик,
свернул его поплотнее – и засунул под ноги. В самый раз! Одной проблемой меньше.
Ффу-у-уф!
Однако мрачные думы не покидали голову: «А как потом отмыться и
отстираться? Как сделать это, чтобы никто не узнал? – ведь издеваться будут
до самого «ДМБ». Я гнал прочь эти мысли – сначала надо выбраться…

(Окончание следует...)

Сколько прошло времени – час, два или всего каких-нибудь минут
пятнадцать, – после «селёдочного шока» определить было трудно. Но вот
вдалеке послышался звук шагов. Он приближался, передаваясь по деревянному
настилу от чана к чану. Слава богу, Лёнька идёт! Я начал громко звать его и
вздрогнул от неожиданного эха, усиленного гигантской ёмкостью. Шаги
замерли у края чана – я задрал голову вверх. На фоне тёмно-серого неба
нарисовалась голова. На меня смотрели глаза присевшего на корточки…
помощника командира корабля по политчасти, старшего лейтенанта Железнова…
Две мысли – одна логичная, другая нелепая – одновременно пронзили
мозг: «Ну, попа-а-ал!..» и «А какого… он делал в посёлке?».
Старлей скорчил мину:
—Та-а-ак! Йоптыть, старшина, вечно ты куда-нибудь вляпаешься! Что
теперь делать будем?
Тут я вспомнил:
—В конце пирса навалены брёвна с досками, там должна быть и лестница.
Железнов порысил за спасательным инвентарём. Когда спустя пять минут
я выкарабкался на дощатый настил, старлей в ужасе отскочил метра на два –
ближе стоять было невыносимо из-за едкого смрада, источаемого злостным
нарушителем воинской дисциплины. Густая жижа медленно стекала с меня, а
из-под брюк выскальзывали останки засоленного сельдяного перегноя.
«Если явиться в таком виде на корабль, – рассуждал я про себя, – от
жуткой вони все проснутся – к гадалке не ходить. О последствиях лучше и
не думать. «Губы» не избежать, это точно, – хотя построить её ещё не успели…
Идея!». Я обратился к помполиту:
— Товарищ старший лейтенант, давайте сделаем так: вы берёте робу и
ботинки из моего рундучка и приносите сюда. Перед входом в посёлок стоит
бывшая контора, которую переделывают под комендатуру. Там есть комнатка,
где планируется организовать гауптвахту. Вы, от имени командира корабля, даёте
мне суток пять за самовольную отлучку. Я буду обустраивать «губу» и заодно отстирывать форму.
На том и порешили.

(Злосчастные селёдочные чаны и плохо приколоченные доски. Наверху маленький домик - недостроенная "губа").

…Год спустя старлей Железнов ушёл на повышение в штаб дивизии.
Я ожидал со дня на день увольнения в запас. А Лёньке, успевшему к тому
времени жениться на своей продавщице и обзавестись ребёнком, оставалось
служить ещё полгода. Его, обделённая красотой, жена часто приходила на
пирс с детской коляской, брала сынишку на руки и махала Лёньке рукой. Мы
подтрунивали над ним, мол, приедешь в Иваново «полностью укомплектованным» –
все твои ткачихи-красавицы в обморок упадут. На что он неизменно отвечал: «Дураки вы,
что бы понимали в этой жизни…».

(© Вячеслав Поляков. Мои причалы. – М.: «Пан Пресс», 2007. – 44 с.)

Как уже говорилось, из-за тёплых потоков Гольфстрима температуры водички в Баренцевом море круглый год – плюс 4 по Цельсию. Но вываливаться из шлюпки, не подумав чуток, не рекомендуется, потому как если не разрыв сердца – сразу (а такие случаи бывали), то минут на двадцать тебя хватит.

Будучи ещё с раннего детства не в меру любознательным и, напротив, умеренно доверчивым, решил я как-то всё это проверить на себе. Потренироваться, позакаляться, значит, – уж больно заниженной показалась мне цифра в двадцать минут.

Начал с обтирания. Потом стал секунд на двадцать погружаться в воду. Это, скажу вам, кошмар: всё тело дубеет, дух захватывает, зубы морзянкой SOS выстукивают. Ребята подкалывали, мол, отморозишь мужицкое достоинство – девки любить не будут. Но меня так просто не возьмёшь – додумался, на всякий случай, причиндалы в тряпки заматывать. И спустя какое-то время дошёл аж до двух минут высиживания в ледяной купели (в семейном фотоархиве имеется свидетельство этого выдающегося достижения).

Всё закончилось в одночасье. Плыву я, значит, так гордо, никого не трогаю, а тут на катере, встречным курсом, чёрт его дёрнул, идёт наш командир дивизиона малых противолодочных кораблей и тральщиков. Мне потом рассказали – он спрашивает: «Эт-т-то что за придурок там бултыхается? Мо-о-орж?! Пос-с-садить мерзавца, чтоб другим не повадно было. Потом отвечай за него!».

Так я, без вины виноватый, за простодушную дотошность и неразумное пристрастие к экстремальным видам спорта отсидел на гауптвахте трое суток.

(© Вячеслав Поляков. Мои причалы. – М.: «Пан Пресс», 2007. – 44 с.)

Да, пожрать – это святое, особенно когда организм молодой и крепкий.

А если на камбузе жарятся котлеты, то запах расползается по всему кораблю, и спастись от него – невозможно. Стоишь на вахте, продуваемый всеми ветрами, сглатываешь слюну и предвкушаешь пиршество.

Почему пиршество? Потому что штормит. А это значит, что активных едоков будет намного меньше, чем в спокойную погоду. Потому что болтанку люди переносят по-разному: одни лежат пластом, а другие становятся прожорливее целой стаи акул.

И вот тебя подменяют на обед. Отлетая, как пингпонговый шарик, от переборки к переборке; скользя по палубе в блевотине, как на коньках, ты скатываешься по трапам вниз. По ручейкам рвотных масс безошибочно определяешь: это пробирались в кубрики радист, радиометрист, акустик и прочий люд. В тесных рубках воздуха мало, он нагретый и спёртый (то ли дело – на мостике!), и у парней только одна «застенчивая» мечта – добраться до койки.

Ты уже загодя уверен – котлет в бачке будет много. Обхватываешь его руками, крепко прижимаешь к животу. Спина упирается в переборку, одна нога – в рундук, другая – в трап. Затуманенным взором, исполненным сострадания, скользишь по стонущим, рыгающим, почти угасающим телам и… громко, заботливо спрашиваешь: «Кто будет есть котлеты?».

И откуда только силы берутся в этот момент у, казалось бы, уже почивших вечным сном? Спасая бачок, ты едва успеваешь уворачиваться от летящих в тебя предметов: ботинок, подушек, сапожных щёток, помазков… Когда поток имущества и силы неблагодарных иссякают, начинаешь есть котлеты, за всех, с аппетитом, время от времени заглядывая в бачок, – а не захватить ли ещё с собой на мостик?

* * *

(Окончание следует...)

Голодным на флоте никогда не останешься – всегда на верхней палубе примотаны две-три бочки малосольной селёдки – мзда с рыбаков, которые, гоняясь за косяками, постоянно заходят в запретную зону. Захотел поесть – взял пару штук, причём одни только спинки, остальное – за борт. Да с хлебушком. Вот и заморил червячка.

Страшнее, если в походе кончается курево. Вот уж когда начинаешь расточать похвалы в свой адрес – за то, что не куришь. Внутри корабля полно вентиляционных коробов. Когда сигареты есть, беспечный курящий народ делает в коробах дырки и туда протискивает жирные бычки, сиречь окурки. Воздух их гонит, и, застревая в коленах (изгибах), они скапливаются там.

Всегда наступает момент, когда курильщики уже перестреляли друг у друга все сигаретки. Несколько дней они проводят в мучениях, звереют, – и начинается зрелище. Идёт раздел сфер влияния, завершающийся захватом этих колен. Чтобы снять одно колено, нужно открутить гаек по пятьдесят с каждой стороны. Затем из колена высыпаются окурки, колено прикручивается на место, окурки перетираются – получается табачок-ассорти. Сворачиваются самокрутки, народ кайфует и бессовестно игнорирует, как ты капаешь им на мозги, что курить – вредно.

(© Вячеслав Поляков. Мои причалы. – М.: «Пан Пресс», 2007. – 44 с.)

Незадолго до похода произошла плановая ротация командиров кораблей: наш, отслуживший на Севере пятнадцать лет, поехал служить на Чёрное море, а оттуда прибыл другой, который привык стоять у причала или участвовать в парадах; для которого пришвартоваться при небольшом волнении моря – проблема. Вот под его-то командованием наш корабль и вышел в море.

Помню, стоит тихий морозный день. Море спокойное, вода Гольфстрима плюс четыре градуса по Цельсию. Непроницаемый, вязкий туман, видимость ноль: вытягиваешь руку – кисть не различить. Надо отметить, что туман по психологическому воздействию противнее шторма.

Туман, не туман – тихонечко так ползём. Локатор показывает, что всё чисто, только впереди справа – небольшой островок. Но вот напасть! – совсем уж не ко времени выходит из строя локатор. Корабль «ослеп». На мостике мат-перемат – командир запсиховал. Штурман погрузился в карту. Ориентиров – никаких. Мне, сигнальщику, кричат, чтобы смотрел в четыре глаза. Да я, отвечаю, и так смотрю. Актуальность встречи с островком в два счёта подскакивает до высоты клотика на мачте. Остров с виду – сплошной скалистый монолит, никто там не был, всегда обходили его стороной. Напряжённая тишина, изредка туман рассеивается, видно метров на двадцать – и опять ноль.

Но вот с моего правого борта в белёсых лохматых разрывах промелькнула скала – и тут же опять ничего не видно. Немедленно докладываю. Вахтенный офицер реагирует мгновенно: «Машины стоп! Руль влево!». Корабль продолжает двигаться по инерции – всё спокойно… Наверное, говорят мне, померещилось. Идём на самом малом дальше. Тишина на мостике – гробовая, носа корабля не видно. И вдруг впереди проясняется – над сушей-то испарения нет, отсюда и видимость – прямо на нас надвигается… берег. Срывая голос, ору: «Прямо по курсу полкабельтова – земля!» Машины сразу – на задний ход, но ничего сделать уже нельзя – инерция. Зловещий скрежет… стальная махина влетает на берег: половина корабля на камнях, половина – в воде на отмели, но он находится в вертикальном положении, как на стапелях. Спасает то, что корабль с кормы имеет по бортам две турбины, они-то и не дают завалиться на бок. Страшно представить, что могло бы произойти, не будь турбин: корабль лежит на боку, наступает отлив, потом прилив – и боевая единица Северного флота затоплена. А Баренцево море – это вам не Гавайские острова, где можно бегать в одних плавках. Холод сделает свое дело за сутки.

Потом, на разборе, выяснится, что корабль вошёл в маленькую бухточку. Как мы умудрились сделать это? «Ювелиры»! В неё вообще войти нельзя – глубuны там, на входе, маленькие, но именно в этот день, единственный раз чуть ли ни в десять лет, прилив (уровень воды повышается на полметра) позволяет проникнуть вглубь островка.

Берег бухточки состоит из отвесных скал, и только в центре есть небольшое ровное пространство. И вот, ничего не видя, мы шли пряменько – слава Богу! – на ровный бережок. А ведь нам казалось, что обходим островок, что он у нас справа.

(Окончание следует…)

По ЗАСу (засекреченная аппаратура связи) сообщаем о происшедшем в штаб флота, указываем свои координаты. Отвечают, мол, помощь будет, ждите. Мы ещё не знаем, что нас будут искать двое суток. А почему так получилось? Во-первых, туман стоял – неделю, а во-вторых, никто и предположить не мог, что мы – в бухте. Ведь все знали, что туда попасть – нельзя.

Тем временем наступает отлив, вода уходит – и мы стоим таким огромным, величественным сухопутным памятником заблудшим кораблям. Пробоин не получили – уже хорошо. Но вода ушла, и теперь нечем охлаждать генераторы. Приходится их вырубить, а это значит, что нет электропитания, котлы тоже не работают. Гигантская груда железа на морозе начинает медленно остывать, внутри всё покрывается толстым слоем инея. Покуда длится отлив – а это 6 – 8 часов, – все коченеют, ждут прилива, когда можно будет запустить генераторы, приготовить горячую пищу, отогреться. Спишь одетым, укутанным во всё, что есть; сверху наваливаешь матрас и одеяло товарища, кто сейчас на вахте, – один чёрт холодно.

Поиск, конечно, ведётся, но найти нас нет никакой возможности, – туман, полярная ночь, авиация на приколе… По рации только и слышно: «Блин, вы где?!» – «Да мы здесь!» – «Да нет вас там!». К исходу вторых суток я израсходовал весь запас сигнальных ракет, только всё напрасно – в тумане их не видно. К этому же времени штабные, наконец, разобрались, кто где.

Теперь встаёт вопрос – как спасать? Войти в бухту, по условиям осадки, ни спасательное судно, ни другие корабли не могут, – разве что катер. Выход один – сдёргивать тросами во время прилива. Катер тащит тросы со спасателя, крепим их за кнехты на палубе. Раз, два… – тросы лопаются как нитки, вдобавок покалечив двух человек. Тогда предпринимается попытка заводить по два троса на один кнехт. Всё тщетно – тросы начинают вырывать кнехты с мясом из палубы. Кто-то вспоминает, что в Мурманске есть какие-то экспериментальные капроновые тросы, – пошли за ними…

Пока ждём новые тросы, – угрюмо заглядываем в ближнее будущее: ну стащат нас на воду, а как выйти из бухты – тех недостающих полметра глубины ждать сколько-то ещё лет?.. Принимается решение полностью разгрузить корабль: слить всё топливо, воду; выгрузить торпеды, снаряды; снять всё, что можно отвинтить, отстегнуть, оторвать…

Процесс выгрузки и слива длится ещё двое суток. Работа в нечеловеческих условиях – на морозе, на пронизывающем ветру, с редкой возможность обогреться и высушить одежду, – сравнима, пожалуй, со строительством египетских пирамид, но что, скажите, не может сделать советский моряк!

С доставкой капроновых тросов, толщиной с голову, начинаем заводить их за всё, что только можно. Стащили! Осадка корабля еле-еле позволяет выйти на чистую воду. Заливаем топливо – скорей домой!

В штабе флота нас уже с нетерпением ожидает специально созданная для «разбора полётов» комиссия. Всех, кто в момент «тарана» островка находился на мостике, грузят в адмиральский катер – и на ковёр, для дачи показаний: кто что делал, кто что видел и так далее – для последующей раздачи кому «фитилей», кому благодарностей. Мои действия высокой комиссией признаны правильными, на что я с гордостью отвечаю: «Служу Советскому Союзу!».

© Вячеслав ПОЛЯКОВ. МОИ ПРИЧАЛЫ. Рассказы. Москва: - ООО «Издательство «Пан пресс», 2007 – 44 с.